Публикации
Гроупедия
Перейти к содержанию

Интервью Майка Тайсона: Как он переписывает свою историю вместе с каннабисом

У Майка Тайсона не было профессионального боя с 2005 года, но бывший чемпион по боксу сосредоточен на другом виде спорта и это - марихуана.

 

Ранчо Тайсона не проект тщеславия, а скорее выражение любви к растению. Его бренд выпускает множество эксклюзивных продуктов, от напитков с КБД, до уникальных сортов индики. Если Майку что-то нравится, то он это продает. Продукты ТГК от Тайсона доступны по всей Калифорнии и Неваде, и готовы распространиться во все штаты легалайза. Так же у него есть курорт и парк развлечений, где можно хорошо провести время и не стесняясь покуривать свой джойнт.

 
 
Как сообщает Weedmaps, все это только начало и Тайсон не тратит в пустую свое время и возможности, готовясь к культурному перевороту на рынке конопли.
 
Интервьюер: Как вы познакомились с каннабисом?
 
Майк: Подруга моей матери курила марихуану. Она дала нам немного, чтобы мы заснули.
 
И: Сколько тебе было лет?
 
М: Шесть или семь. Я был очень маленький, реально очень юный. С тех пор я его и использую.
 
И: Использовали ли вы каннабис как боксер?
 
М: Я употреблял его в одном бою. Это был отличный бой с отличным результатом. Я чувствовал себя прекрасно, и все было хорошо.
 
И: Какой это был бой?
 
М: Эндрю Голота в 2000 году.
 
И: Вы использовали марихуану как часть своего тренировочного режима?
 
М: Нет. Просто я перенервничал в ночь перед боем, и решил покурить.
 
И: Вас проверяли на наркотики?
 
М: Да, мне пришлось заплатить штраф в размере $250 тыс. (После этой проверки победа была пересмотрена).
 
 
И: Как вы считаете, может ли каннабис помочь нынешним боксерам?
 
М: Я думаю, что все атлеты должны курить марихуану, если они этого хотят. Я ни на кого не давлю. Я просто говорю людям, которые похожи на меня и испытывают боль после долгой карьеры спортсмена, что им стоит рассмотреть коноплю как лекарство.
 
И: Как вы решили открыть ранчо и заняться марихуаной?
 
М: Мой партнер Роб Хикман проинформировал меня о том, что можно и чего нельзя, о плюсах и минусах отрасли, и это было легко. Я просто решил войти в этот бизнес.
 
И: Вы не просто лицо компании. Я слышал, вы активно участвуете в делах бизнеса. Это часть вашего образа жизни. Расскажите о вашем личном участии.
 
М: Я работаю каждый день. Я вовлечен во все решения. Это мой ребенок, которого я ращу.
 
И: Ваше Ранчо ориентировано на широкую аудиторию? Или вы рассматриваете это как возможность продавать каннабис спортсменам?
 
М: Нет, это для всех слоев общества и всех кто может дышать воздухом.
 
И: Изменилась бы ваша боксерская карьера, если бы вы могли использовать каннабис более открыто?
 
М: О, определенно. У меня не было бы столько судебных исков. Я бы не был заперт так много раз за решеткой, пойманным за курением травки. Если бы я курил марихуану вместо того, чтобы принимать таблетки, которые заставляли меня чувствовать себя зомби, я бы никогда не попал в драки, которые стоили бы мне всех этих миллионов долларов. Я говорю об уличных драках и драках, которые стоили мне стольких чертовых денег. Я даже не знал этих людей.
 
 
И: А как насчет каннабиса как альтернативы обезболивающим и опиоидам?
 
М: Я был пользователем опиатов большую часть моей жизни. Я страдаю от биполярного расстройства и маниакальной депрессии. Это отвратные вещи. Поэтому я принимал все эти таблетки и мне становилось только хуже. Я стал тучным, я стал зомби. Я изменил всю свою жизнь, начал курить и больше не употребляю опиаты. Я потерял 20 кг и моя жизнь изменилась. И именно поэтому здесь и сейчас я разговариваю с вами.
 
И: Какой ваш любимый сорт?
 
М: Мой любимый сорт – это Toad. Я даже не могу объяснить его эффект.
 
И: Какова роль вашего нового продукта?
 
М: Нам нужна новая вода с КБД. Я верю, что КБД - это будущее, и со временем он станет частью нашей ДНК.
 
И: Вы действительно заново родились. Ваша карьера прошла через многое, начиная с боксера, а теперь вы стали крупным игроком в индустрии каннабиса. Каково это иметь эту новую главу в жизни?
 
М: Когда люди говорят про возрождение, я всегда говорю - выживание. Я не думаю, что я возрождаюсь. Я просто никогда не сдавался.
 
И: Вы всегда сражаетесь.
 
М: Жизнь - это непрерывный бой. Мы также не выигрываем все бои. Кто победит в конце? Это как марафон. Мы сдаемся или ложимся вниз, прежде чем мы доберемся до следующего уровня игры?
 
Читайте так же:
DzagiNews

Реклама






Обратная связь

Рекомендуемые комментарии

В один прекрасный момент своей жизни, он у Веровал! ,И Всевышний дал ему, другую личность!? Каннабизнес - это когда, желание :sm:  совпадает с возможностью!

Поделиться этим комментарием


Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты

Я даж не прочитал толком ни чего,но сразу скажу-я за тайсуху!

Когда занимался-он у меня в фаворитах был,а ни Али-х** как у многих!!

Поделиться этим комментарием


Ссылка на комментарий
Поделиться на другие сайты


Для публикации сообщений создайте учётную запись или авторизуйтесь

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать учетную запись

Зарегистрируйте новую учётную запись в нашем сообществе. Это очень просто!

Регистрация нового пользователя

Войти

Уже есть аккаунт? Войти в систему.

Войти

Похожие статьи

 

А ещё B-Real является обладателем награды «Стоунер года» от High Times, и в 2017 году журнал опубликовал интервью с B-Real, которое и сейчас читается на одном дыхании.

 

Тот факт, что 50-летнему реперу нравиться закручивать и курить жирнющие косяки, вовсе не означает того, что его радикальные политические взгляды ограничены только каннабисом.

 

— Сколько травки вы курите в день?

— [Смеется] Слишком много. Слишком много, но для моего же блага.

 

— Какой способ курения вы предпочитаете?

— Раньше я был фанатом бонга, но теперь мне нравится курить косяки. И я скажу, что единственный способ сделать косяк поистине качественным — это использовать Phuncky Feel Tips. В течение многих лет люди крутили косяки этими картонными типсами, но для меня это уже прошлый век, понимаете? Так вот мы и пришли к идее создать высококачественный мундштук (типс), и мы её реализовали. Вот как я вновь вернулся к курению косячков…

 

— Помогло ли курение каннабиса сблизиться с кем-нибудь из других артистов?

 

— Думаю, да. Время от времени, когда другой артист, которого вы знаете, тоже курит, вы, скорее всего, подружитесь с ним, разделив с ним, например, качественный джоинт. Одним это помогает снять стресс, други — достичь новых высот в творчестве.

 

— Это весьма интересно, мне кажется, что тут всё дело в осознанности и возможности катарсического высвобождения.

 

— Да, именно. Это пробуждает мысли, пробуждает людей — не для враждебности, а для осознания и участия в этом «политическом» процессе. Нужно быть частью этих перемен. Как всегда говорил Том Морелло: «Мир не изменится сам по себе — вам нужно встать и что-то с этим сделать». Цель нашей музыки — вдохновить людей и в то же время развлечь их.

 

 

— Вы выступали с группой Prophets of Rage в Кливленде, в ночь Республиканского национального собрания. На что это было похоже?

 

— Мы выступали рядом с Республиканским съездом, устроили там мирную демонстрацию и марш. Все было круто — люди говорили то, что хотели, а полиция разрешала нам мирно проводить свою демонстрацию. Главное — мы донесли своё сообщение, что и было важно для нас.  

— Я думаю, что в нынешнее время действительно нужна такая группа, как Prophets of Rage.

 

— Опасные времена требуют опасной музыки. Мы должны разбудить людей и сказать им: «Эй, времена меняются прямо сейчас, и кто же знает, в каком дальше направлении это будет развиваться. Вам точно нужно принять участие и стать частью этого процесса».

 

— Мне кажется, что музыка, которую вы сделали с группой Prophets of Rage, весьма интересна благодаря её составу: ты и Чак Ди из Public Enemy представляете хип-хоп-часть этого уравнения, в то время как Тим Коммерфорд, Брэд Уилк и Том Морелло из Rage Against the Machine исходят из гораздо более рок-ориентированной перспективы. Между прочим, Cypress Hill довольно свободно чередует эти два жанра. В некотором смысле, вы и создаёте это единство.

 

— Да, возможно так и есть. Наши группы были реально связаны друг с другом в той или иной форме на протяжении 20 лет или около того. Так что, это очень здорово, что мы смогли собраться вместе и сделать это, придав огласку нашему посланию, что в свою очередь помогло возродить эту музыку и снова распространить её. Мы очень весело провели время, пока всё это делали. Наша группа, Cypress Hill, определенно находилась под влиянием творчества Public Enemy, ну а потом, когда появились Rage Against the Machine, мы стали их поклонниками.

 

 

 

Так что возможность объединиться с обеими группами, которые мы так сильно любим и уважаем — это был поистине сценарий мечты.

 

— Cypress Hill и раньше писали музыку с Томом Морелло, верно?

 

— Да, на самом деле Том даже спродюсировал две песни для нашего альбома Rise Up. Он спродюсировал Shut 'Em Down и Rise Up — так что, как я уже сказал, у нас за плечами уже более 20 лет дружбы. Также мы работали с Брэдом Уилком из Rage над нашим альбомом Skull & Bones. Там он играл на барабанах, в песне Can't Get the Best of Me. Мы все очень довольны тем, как всё сложилось. Было действительно здорово выступать всем вместе и стать настоящей группой, а не просто создавать какие-либо разовые проекты.

 

— Итак, теперь, когда Prophets of Rage выпустили свой EP — The Party's Over, стоит ли ждать полноценный альбом?

 

— Да! Мы планируем поработать над новой музыкой, когда этот тур закончится и мы сможем взять небольшой перерыв. Так сказать, нам нужно не упустить шанс наверстать упущенное дома и хотя бы немного побыть с нашими семьями. Но мы действительно намереваемся попытаться сотворить альбом с крутыми и оригинальными песнями. Люди хорошо оценили наш EP, поэтому я думаю, что многие захотят услышать то, что мы сделали бы во всем альбоме нашей оригинальной музыки. И я тоже хотел бы это услышать, потому что я и сам фанат парней, с которыми я сейчас в группе.

 

— Как бы вы определили понятие «политический хип-хоп»?

 

— До выхода Public Enemy и Boogie Down Productions, был еще и Мелле Мел из Grandmaster Flash and the Furious Five. Затем от него это перешло к Чаку Ди и KRS-One. Это было очень вдохновляюще: это поистине разбудило людей в хип-хопе, и заставило всех задуматься о том, кем они являются в этой культуре и чего они хотят в будущем, понимаете? Это помогло привить гордость и чувство собственного достоинства у наших сообществ.

А когда появилась группа Rage Against the Machine, они сделали то же самое, всё одно и то же, уже в миллионный раз, понимаете, о чём я? Я думаю, что люди жаждали именно этого! И, как я думаю, именно поэтому люди так реагируют на Prophets of Rage — потому что мы возвращаем это самое чувство, это самое отношение, эту сущность….

 

— Как, по вашему мнению, изменились ли люди и их желания с тех пор, как вышел первый альбом Cypress Hill?

 

— Что ж, что точно изменилось, так это технологии, в значительной степени они сделали некоторые вещи лучше, а некоторые ухудшили. То насилие, жестокость и несправедливость, которые мы несём в своем творчестве, начиная с нашего первого альбома, ничуть не изменились. Просто на сегодняшний день, благодаря технологиям, мы становимся всё больше и чаще подвержены различным изменениям, чем когда-либо до этого.

 

 

— Мне кажется, что группа Cypress Hill не получает должного признания и внимая, когда люди говорят о политическом рэпе. Вы были первой латиноамериканской рэп-группой, получившей платиновый статус, да и вообще одной из первых латиноамериканских рэп-групп. Вы, ребята, стали суперзвездами, просто сказав: «Эй, мы латиноамериканцы — мы говорим то, что хотим сказать, мы говорим это так, как хотим, и вам это должно понравиться». Это уже как политическое заявление само по себе.

 

— Ага. Но дело в том, что раньше, в то время, мы так не считали. Мы восприняли это всё так, как будто мы просто такие, какие мы есть — без каких-либо изменений, без цензуры — и для нас вообще не имело малейшего значения, что другие люди думали о нас в тот момент. По сей день это всё почти так же, но это и было нашей идеей: мы собирались сказать то, что хотели сказать. И многие люди не понимают, что такое Cypress Hill. Некоторые люди всегда думали, что мы просто банда и всё, о чём мы говорим, — это курение марихуаны, но это вовсе не так. Я имею в виду, если вы возьмете любой альбом Cypress Hill, то там всего один или два, ну может быть, три трека о марихуане или культуре марихуаны. Остальное — о жизни, которой вы живете на улице, в обществе, о том, как люди живут в этой жизни и в это время. Мы говорим о жизненном опыте, но многое из этого скрывается за тем, кем мы являемся, потому что мы — активисты легализации. Но вы правы: мы стоим между Public Enemy и Rage Against the Machine и просто заполняем эти пробелы между ними — потому что мы делаем хип-хоп и делаем металл. И то, о чём мы все говорим, очень схоже, просто это не так сильно бросается в глаза.

 

 

— Вы упомянули, что люди часто видят группу Cypress Hill, как «ребят, которые просто любят пыхнуть». Чувствуете ли вы себя прикованным к этому термину?

 

— Дело в том, что мы выступаем за легализацию марихуаны. Более того, травка — это то, что всегда приковывает внимание людей в первую очередь.

 

— Это неоспоримый факт, что группа Cypress Hill сыграла свою роль в актуализации каннабис-культуры.

 

— Мы рискнули и поговорили о нашей страсти — мы верим в легализацию, поэтому мы придали этому движению огласку. Мы связались с активистами, такими как Джек Херер, которые научили нас, что значит реально быть защитником этой культуры. Мы получили очень полезные знания, которые он нам дал, и распространили их, помогая этой культуре дальше двигаться вперед, вместо того, чтобы оставаться подавленными в тени.

 

 

— Если провести черту прямо через всю историю хип-хопа, то там почти везде можно найти имя B-Real. После того, как вы стали пионером группы Cypress Hill, вы попали на проект Доктора Дре East Coast Killas / West Coast Killas, который объединил всех знаменитых артистов с Востока и Запада, прямо во время невероятно кровавой вражды между побережьями.

 

— Честно говоря, я был удивлен, когда мне позвонил Дре… Док! Хирург! — и когда он сказал мне, что он хочет сделать, я был на 100 процентов «за». Я имею в виду, вы никогда не откажете Доктору Дре. Итак, я залетел к нему на студию, и ему понравился мой куплет, и прежде чем вы его услышали, он был синглом.

Уже потом песня стала большой, поэтому нам пришлось снимать видео. А потом, прикиньте, они решили сделать меня красным в этом видео [смеется]. Я никогда раньше не заставлял кого-либо наносить на меня краску для тела или что-то в этом роде — но опять же, как вы скажете «нет» доктору Дре?

 

— Вы также оказали огромное влияние на парней нынешнего поколения хип-хопа, таких как A$AP Ferg и Дэнни Браун, с которыми вы записали совместные треки.

 

— Скажу честно, что как по мне, то это они оказали мне честь, пригласив меня на совместку и это просто чертовски круто, потому что я фанат их обоих. Я люблю творчество A$AP Ferg — оно каждый раз разное, и он всегда придумывает что-нибудь новенькое. То же самое и с Дэнни Брауном. Когда я слышу их «дерьмо», я просто ору: «Б***! Эти парни крутые!»

 

— Какой твой любимый альбом, чтобы получить от него кайф?

 

— Мой любимый альбом, чтобы выкурить травку? Хммм... Pink Floyd — The Dark Side Of The Moon.

 

— А как насчет любимого политического альбома?

 

— Боб Марли и Wailers – Exodus.

 

 

— Помимо Prophets of Rage и Cypress Hill, вы также входите в группу под названием Serial Killers с Xzibit и Demrick, и вы сделали два альбома с Bemer.

 

— Знаешь, я всю жизнь пытался заниматься сольной карьерой [смеется]. Да я просто прикалываюсь, чувак. Мне посчастливилось приземлиться в довольно крутых ситуациях. Cypress Hill — это мой фундамент, здесь всё началось. Записи, которые я сделал с Serial Killers, являются одними из моих любимых, и работать с Бернером так весело, потому что он отлично подбирает рок музыку. Я попал в приятное стечение обстоятельств, и вот я с Prophets of Rage, это одна из этих величайших ситуаций – это даже заставляет меня чувствовать, будто я сплю и мне все это снится.

 

— Вы не просто сторонник культуры марихуаны, вы активный участник и гровер. Вы даже выпустили такие известные сорта, как Tangie и Jet Fuel от Dr.Greenthumb, а так же вы открываете диспансер в Санта-Ане.

 

— Мой партнер и я выиграли в городе лотерею на лицензию, поэтому нам теперь разрешено открыть свой диспансер. Прямо сейчас мы работаем, смотрим на чертежи, собираем бизнес и планируем его открытие. Мы хотим открыть его в первом квартале 2017 года.

 

P.S. А вот кстати и видео с его открытия : BREALTV

 

 

 

Источник: High Times

 

Еще почитать:

Интервью с REDMAN из WU-TANG CLAN Интервью с создателем RAW Интервью Майка Тайсона: Как он переписывает свою историю вместе с каннабисом

 

 

Что случилось, Док?

Когда я впервые встретил Дока, он курил косяк под трибуной на Национальном съезде Демократической партии в 1972 году в Майами. Это была ночь открытия конгресса, и я сидел на трибунах и слушал эти выступления, когда совершенно внезапно — и безошибочно, кстати — почувствовал запах марихуаны и понял, что он идёт откуда-то снизу. Я заглянул под трибуны и увидел довольно крупного парня, курившего огромный, жирный косяк. Он пытался быть осторожным, но у него это не получилось. Я видел, как он прячется в тени — высокий, долговязый, с длинными руками и выглядящий до ужаса мне знакомым. Господи Иисусе, тогда я понял: это же Хантер Томпсон!

 

 

К черту лишние слова.

Я быстро пробрался под трибуны и попытался подкатить как можно вежливее.

 

— Ха-э-э… какого хрена?!! Кто ты? — сказал он.

 

— Привет, Хантер. Я Кейт Строуп из Национальной организации по реформе законов о марихуане. Мы — новое лобби всех курильщиков. 

 

— Ой. Ах, да! Да уж! Вот так встреча... — он протянул мне косяк. — Ты хочешь немного?

 

Мы приговорили этот косяк и начали нашу с ним дружбу, которая продлилась 33 года.

 

Кажется, я припоминаю некоторое признание со стороны Хантера. Возможно, я отправил ему письмо ещё до того, как мы встретились, с предложением присоединиться к нашему NORML. Так что Док, возможно, реально знал, кто я такой, когда я подошёл к нему под трибуной в Майами, хотя… я в этом сомневаюсь. Но я-то точно знал, кем был он...

 

Как и любой другой молодой стоунер из Америки, я читал «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», поскольку я увидел его восемью месяцами ранее в Rolling Stone. Хантер вскоре добился большой известности, даже настолько большой, что можно было вообще не оглядываться назад. Следующим летом, в 1973 году, эта «Вегасская книга» (Vegas book) — так он иногда называл свою авторскую работу — была выпущена с необычайным успехом, и Док Томпсон проложил себе путь в мир писателей ХХ века. Но в ту ночь, когда я встретил Томпсона, его звезда ещё только восходила. Уже имея свою массовую аудиторию — а в будущем его ждала известность и на периферии — он работал над своей следующей книгой, Fear and Loathing on the Campaign Trail '72, общаясь с менеджерами кампаний, стратегами, планировщиками и всеми кандидатами, обращаясь к тем людям, которых он прежде никогда не видел.

 

Док, как и я, называл себя «политическим наркоманом», и это было некой основой нашей долгой дружбы, а также взаимного пристрастия к разным наркотикам. За эти годы я провёл много ночей, сидя на корточках на кухне в его доме в Вуди-Крик, штат Колорадо, а сам он был «убит» шишками под завязку, упоровшись при этом ещё и кокаином. И вот под всем, чем можно, он был ещё и слишком пьян, чтобы водить машину, но при этом всегда готов к разговорам о политике.

 

Во время одного из моих первых визитов в Аспен, в середине 1970-х, Хантер и его жена Сэнди пригласили меня присоединиться к ним и поехать с ними на свадьбу к певцу Джимми Баффету. Она проходила в доме Гленна Фрея, вокалиста группы Eagles и по совместительству — соседа самого Баффета. Хантер и Сэнди тогда заехали за мной в отель «Джером», и мы втроем съели кислоту, чтобы максимально заценить ту свадьбу. Я могу вспомнить, как приехал тогда в красивый дом, где Баффет и его будущая жена Джейн выглядели как две настоящие знаменитости Аспена, а Eagles, кстати, выступали после свадьбы, прямо на балконе. Это был поистине уникальный и замечательный день, но я уже смирился с тем, что был просто в невменяемом состоянии и не очень хорошо помню все детали.

 

 

Хантер на борту

 

Уже в 1976 и 1977 годах Хантер был весомым игроком на всех конференциях NORML, которые мы всегда проводили в отеле Hyatt Regency на Капитолийском холме. Один год он был в группе, куда входили Кристи Хефнер из Playboy, Крейг Копетас из Fligh Times и я. Я не помню точных подробностей, но судя по фотографиям мы, похоже, тогда получали нереальное удовольствие. В то время мы были сосредоточены на прогрессе, которого мы и добивались, поскольку всё больше и больше штатов приближались к подножью декриминализации, и мы искренне чувствовали и верили в то, что мы подступаем к тому дню, когда марихуана наконец будет легализована!

 

Когда подошла очередь Хантера, чтобы выступить, он встал на трибуну и прокричал: «Я не знаю, чему все вы так радуетесь! Мне даже кажется, что вы празднуете! Как можно быть сейчас в таком хорошем настроении, когда я даже не могу найти тут травки, чтобы курнуть?! Что, черт возьми, здесь происходит?!»

Конечно, он так работал с толпой — я заходил к нему накануне вечером, и у Хантера было при себе намного больше наркотиков, чем он мог бы употребить сам (а это о чем-то говорит!). Тем не менее, он продолжил: «Весь прогресс, о котором вы говорите, не стоит ни гроша, если любители курить марихуану попросту не могут нигде взять хорошую марихуану! Какого хрена вы, ребята, празднуете-то, а?»

 

Многие из той аудитории начали просто кидать в него косяками, тем самым давая понять Хантеру, что они всегда бы «прикрыли его зад» на тот случай, если ему действительно понадобится ещё больше травы. Но цель, которую преследовал Хантер — так мог только он, — заключалась в том, что пока курильщиков продолжают арестовывать, а марихуана находится вне закона, праздновать такие маленькие победы в нескольких штатах преждевременно и просто бессмысленно. Позднее и история доказала его правоту: более 35 лет спустя мы всё ещё боремся с запретом на каннабис. На сегодняшний день уже более 850 000 американцев были арестованы по обвинениям, которые связанны с каннабисом! Просто представьте себе, и ведь это только в прошлом году — кстати, это самый высокий показатель за все время!

 

В течение второго года Хантер, похоже, так и не выходил из своего образа во время абсолютно всех конференций. У него была особая комната для круглосуточных вечеринок, и каждый раз, когда я заходил к нему, к этому моменту уже около дюжины участников конференции проводили там время, накуривая до бессознательного состояния нашего гонзо-журналиста. И, конечно же, Хантер сыграл свою привычную роль в полной мере, в том числе он кидал тележки для обслуживания номеров об стену, тем самым он нанёс своему номеру ущерб примерно на 1000 долларов — конечно, это были не такие уж серьёзные, но всё же относительно дорогие выходки...

 

Однажды, когда я был наедине с Хантером, я почувствовал необходимость более ответственно относиться к деньгам нашей организации, и я высказал ему всё, что думал о тех выходках и нанесённом гостинице ущербе, за который я платил два года подряд, а затем спросил, может ли он быть хотя бы немного поосторожнее. Следует отметить, что Хантер никогда не просил плату за участие в каком-либо мероприятии NORML. Иногда мы платили за его авиабилеты или, например, номер в отеле, но точно никогда не платили за его участие. Чувствуя свое доминирование в наших с ним отношениях, Хантер улыбнулся и сказал: «Что ж, Кейт, если ты думаешь, что я этого не достоин, то мне не обязательно и приходить…»

 

Я сразу рассмеялся и сказал: «Неважно, Док. Давайте просто оставим всё как есть».

 

А ведь он был прав: какие бы расходы мы ни понесли из-за его злоупотреблений в номере отеля, посещаемость наших конференций иногда увеличивалась на все 50 процентов — примерно с 300 до 450 человек — когда распространялся слух о том, что Хантер будет произносить там речь. И он всегда был доступным почти круглосуточно для тех, кто хотел с ним встретиться. Он на самом деле делал всё для того, чтобы другие могли просто побыть с ним вместе под кайфом! Люди привозили самую лучшую травку со всей страны, чтобы поделиться ею с самим Хантером Томпсоном!

 

Скалистая высокая гора

 

Долгое время одной самых любимых вещей в моей жизни было найти любой предлог, чтобы посетить Аспен и провести там пару ночей с Хантером. Аспен — это прекрасный город с отличными ресторанами, фантастическим катанием на лыжах и множеством интересных людей. Это то самое место, где сложно не получить удовольствие, вне зависимости от времени года. Но основной причиной моего визита была возможность хорошенько подзарядиться поздней ночью на ферме Owl Farm.

 

Вечер для Хантера всегда был особенным событием. Он сидел на кухне, за барной стойкой, которую он использовал в качестве своего стола и оперативной базы, с пишущей машинкой и факсом в пределах лёгкой досягаемости, а также с пультом дистанционного управления, свисающим с потолка на шнурке (так что он всегда мог найти его даже в самых хаотичных обстоятельствах), от своего телевизора, кстати, с самым большим экраном, доступным в то время.

 

И буквально десятки — возможно, сотни — заметок, факсов, писем и разных изображений, большинство из которых были каракулями Хантера, которые либо редактировали исходный текст, либо комментировали то, что сказал кто-то другой. Всё это, как и многие другие объекты его творчества, крепилось скотчем, кнопками или скрепками на стены, холодильник, кухонные шкафы и всевозможные абажуры. Это было привычным для меня зрелищем, в которое мне всегда нравилось возвращаться, что-то вроде своей зоны комфорта, хотя и вдали от дома.

 

Когда вы были гостем Хантера, он предлагал вам кухонный стул рядом с ним, а если были другие гости, то они сидели на диване напротив телевизора по другую сторону барной стойки.

 

Телевидение было важно для Хантера, потому что он всю жизнь был фанатом спорта и любил делать ставки — не только на результат футбольного матча, но и на каждый его ход. Он часто брал трубку и звонил другу, даже посреди ночи, чтобы узнать, не хочет ли тот сделать ставку на следующую игру.

 

Вы могли быть запросто вовлечены в разговор с Хантером, когда он, например, внезапно отправлял по факсу записку другу, с которым он вёл вообще другой диалог, и с особым всплеском озарения, которое, как он чувствовал, могло продвинуть его в нужном направлении, в котором он и хотел двигаться сам. Время от времени он рассказывал о том, что делал — особенно если это выходило за рамки допустимого. Во всех других случаях у него было по два или три разговора одновременно: один с вами лично, другой с получателем факса и, может быть, ещё и третий — по телефону с кем-то там ещё.

 

Но всё это не оставляло чувства, что Хантер игнорирует вас или не обращает на вас внимания — всё как раз таки наоборот. Встречи с ним были похожи на участие в нескончаемом интеллектуальном шоу, в котором его цель заключалась в том, чтобы заставить вас сказать или сделать что-то, что он затем мог бы по-доброму высмеять. Если он обнаруживал какую-то проблему, о которой вам было явно неудобно даже думать, то он обязательно возвращался к этой теме, причём неоднократно. Да ещё и с лукавой ухмылкой, которая давала вам понять, что ему очень весело с вами.

 

В моем случае, всякий раз, когда я навещал Хантера в годы после моего участия в инциденте с Борном (в котором Кейт признался журналисту, что видел Питера Борна и наркобарона Джимми Картера, нюхающего кокаин на вечеринке — ред.), даже если это было два десятилетия спустя, Хантер настаивал на том, чтобы вернуться к теме и не выдавать наших союзников, и прилагал все усилия, чтобы заставить меня извиниться!

 

Я же, со своей стороны, утверждаю, что ничего не знаю об этом, и обвиняю его в том, что он всё это выдумал! Я лишь вспоминаю один конкретный вечер, вероятно в 2000 или в 2001 году, когда мы с Джерри Гольдштейном были в гостях у Хантера, и они вдвоем повалили меня на пол, пытаясь заставить меня «признаться» в моём промахе, утверждая, что это будет «большим шагом» к моему окончательному «выздоровлению и реабилитации».

 

— Признайся и очисти свою душу! — закричал Хантер, когда они с Джерри удерживали меня вдвоем. — Это же ты плюнул в сторону Питера Борна! Признавайся, сука!

 

— Я не признаю и не отрицаю это обвинение, — возразил я. — Я требую права поговорить со своим адвокатом…

 

Одной из самых замечательных черт Хантера была его способность пить и принимать наркотики в колоссальных объёмах в течение нескольких часов подряд. Затем, когда я уже угасал и прощался со всеми, наверное, в 2 или 3 часа ночи, то он звонил одному из своих помощников (тому, который жил на ферме), и они принимались за грандиозную работу над тем писательским проектом, который в настоящее время стоял на переднем плане, прямо в самом центре! Потом они работали до рассвета, пока Хантер наконец-то не уходил спать.

 

Сказать, что он вёл ночной образ жизни, будет, скорее, преуменьшением: иногда вообще казалось, что он боялся света и большую часть времени бодрствовал лишь в темноте.

 

Реквием для тяжеловеса

 

В феврале 2005 года пришло известие, что Хантер покончил с собой. Он сидел на своем обычном месте, на кухне, когда приставил пистолет к голове и нажал на курок. Хантер умер от собственной руки в возрасте 67 лет. Его здоровье ухудшалось в последние пару лет. Ему к тому времени сделали замену бедра, и он был в основном прикован к инвалидной коляске. Какими бы ни были его причины покончить с собой — в то время это не было полной неожиданностью для тех, кто знал его на протяжении долгих лет.  

 

В последний раз я видел Хантера в 2002 году, когда мы с его женой Синди отправились весной в отпуск в Аспен. И однажды утром мы встретили его за завтраком (ладно, возможно, это было ранним днем) в одном из его любимых мест, прямо напротив аэропорта Аспена. В то время его здоровье было ещё хорошим. Он, как обычно, был в игривом, приподнятом настроении и носил эту глупую красную пластиковую шляпу со свиньей — такую, какую носят фанаты Университета Арканзаса на играх Razorback.

Хантер тогда настоял на том, чтобы Синди надела эту шляпу, пока мы все завтракали, и у меня есть чудесная фотография, на которой они сидят вместе и улыбаются, а она — с этой шляпой на голове. Когда я сейчас смотрю на это фото, то мне кажется, что на нём запечатлено чистое и истинное удовольствие от проведения времени с Хантером — где бы мы ни были и чем бы мы не занимались. В его присутствии жизнь всегда была какой-то захватывающей, забавной и зачастую немного опасной, это и заставляло всех нас хотеть проводить с ним время. Это был некий шанс пожить хоть какое-то время в «дикой природе», а затем уйти и вернуться в реальный мир. Только Хантер мог быть в этом мире всё время и оставаться при этом живым!

 

Источник: High Times

 

Еще почитать:

Ретроспектива High Times: Интервью с Уильямом Берроузом от 1979 года Легенды High Times: Чарльз Буковски Легенды High Times: Эд Розенталь Гранд-дама мира каннабиса История журнала High Times  

 

С тех пор Redman проводил церемонии награждения High Times, а так же выступал хэдлайнером и даже был судьей на различных Кубках каннабиса и, конечно же, не один раз украшал страницы журнала. Несомненно, он элитный рифмейкер и блестящий исполнитель, добившийся успеха благодаря своей сольной работе, мастерингу микстейпов и давнему сотрудничеству с Method Man, включая работу над их легендарным стоунерским фильмом How High. Но если вы проведете пять минут с ним лично, вы будете потрясены его искренним и позитивным отношением ко всему, что связано с каннабисом. Он может быть единственным человеком в этой игре, который не пытается разбогатеть на индустрии каннабиса — индустрии, которой он помог проложить путь своим ярым продвижением этого потрясающего растения!

 

Об этом и о многом другом читайте в интервью, которое Redman дал журналу High Times в 2017 году.

 

— Как мы знаем, ты уже довольно давно сотрудничаешь с High Times...

 

— Да, уже очень долгое время.

 

— И ты даже выступал с концертом на Cannabis Cup в Амстердаме.

 

— Совершенно верно — это было лучшее пребывание в Амстердаме.

 

— У вас есть любимое воспоминание о том Кубке каннабиса?

 

— Конечно! Это фото с Джеком Херером, оно было сделано незадолго до того, как он ушел из этой жизни.

 

 

Для меня это было легендарно! И шоу тоже было потрясающим, и место, где мы остановились — этот арендованный дом, было буквально забито шишками. Тогда мы закрутили огромный блант с гашиком — большой, толстенный блант, мужик, и это дерьмо было потрясающим.

 

— Как изменилась канна индустрия с 80-х и 90-х годов?

 

— Что ж, она определенно стала сильнее и крупнее. Да и трава стала зеленее (шутка). На Восточном побережье, знаете ли, у нас всё совсем не так, как на Западном, но каннабис стал мощнее в каждом секторе по цвету, вкусу и качеству, я бы так сказал. Но вырос и его социальный статус — понимаете, эта легализация и медицинская сторона вопроса, то, как это помогает людям... Просто поразительно, сколько в этом растении каннабиноидов, и ТГК — лишь один из них. Мне нравится, как делает Денвер, штат Колорадо: они помогают своему штату расти с помощью этого растения, помогают образованию людей и тому подобное. Так что это растение много чего сделало за те годы, как я вошел в эту игру, заключающуюся в простом желании получить кайф и расслабиться. Теперь это больше бизнес… Но мне всё же нравится, как это помогает людям. Мне нравится, что пациенты отказываются от безрецептурных лекарств и обращаются к сортам с КБД и замечают, как им действительно становится лучше. Это меня и очаровывает. Похоже, я был частью этого, но тогда я и не знал, что всё вырастет до таких масштабов, ведь я всегда помогал продвигать каннабис!

 

— Говоря об канна-отрасли, нужно заметить, что вы связаны с брендом CannaMark, который делает акцент на безопасности пищевых продуктов, верно?

 

— Да, CannaMarkUSA. Что ж, у нас нет каких-либо вейп-ручек или шишек с именем Redman и Method Man или ещё чего… Я смотрю на всю эту картину более глобально. Я хочу стоять за безопасностью и качеством марихуаны, когда это будет легализовано, потому что я знаю и верю, что каннабис будет легализован по всему миру. Я действительно искренне верю в это, значит, это будет так...

 

Реально хочется стоять за его безопасностью, и CannaMarkUSA прямо сейчас — это компания, которая не занимается выращиванием марихуаны, но это первая пищевая продукция из каннабиса, которая была одобренная FDA, со стопроцентной гарантией качества и чистоты. Мы просто пытаемся оградить детей от употребления наших конфет, ведь в них есть ТГК. По факту, у нас есть этикетка, которая клеится прямо на конфету, и на ней есть QR-код: вы просто можете взять свой телефон, навести камеру на QR-код и увидеть полный состав и ингредиенты этой конфетки. Просто берёте свой телефон, и он сразу же прочитает этот QR-код, а затем телефон скажет вам о ней буквально всё: сколько в ней граммов, какие каннабиноиды она содержит, даже поможет рассчитать вам нужное количество, которое вам стоит употребить, а так же кто её изготовил, сатива это, или индика, или гибрид — в общем, так сказать, обозначит все вкусности. CannaMarkUSA — это то, частью чего я являюсь на сегодняшний день.

 

У нас так же есть приложение Redman and Method Man Blazenow. Это приложение, которое расскажет вам обо всех самых популярных диспансерах и многом другом в мире каннабиса.

 

 

— Вы были частью нашей семьи High Times в течение многих лет. Несколько раз вы даже были на обложке.

 

— Ну, во-первых, я прямо «стучал в вашу дверь», чтобы оказаться на грёбаной обложке — это во-первых, б***ть! Потому что, как я сказал ранее, мы курили очень много действительно коричневой травы. Не поймите меня неправильно: вы получаете этот хороший коричневый цвет, когда шишка имеет большое количество смолы, мощной и очень липкой смолы. Но в то время я видел лишь «Сайпресс Хилл» на вашей грёбаной обложке. Это было похоже на первую рэп-группу на обложке журнала такой тематики, и у них была эта чёртова светло-зелёная шишка, которых я толком на тот момент никогда и не видел. Я подумал: «То есть существует что-то ещё, целый другой мир, частью которого я не являюсь», и вы, ребята, были первыми, кто мне это показал, связав мир рэпа с миром марихуаны. Я подумал: «Что-то вот-вот закипит и должно стрельнуть», и я должен был быть на обложке и срочно. Тогда я и постучал в вашу дверь. Я сказал: «Я должен быть частью этого», а затем меня сфотографировали. У меня с собой был маленький блант — я объяснил и показал всем, как правильно крутить бланты и всё такое… Это было круто!

 

— Как долго ты уже выступаешь совместно с Method Man?

 

— Примерно с 1939 года... (смеётся). Нет, нет, я выступаю со своим чуваком с 1994 года. Мы вместе идем по одному пути. Мы сделали первый промо-тур, известный как тур Man’s Month. Нас тогда спонсировал Def Jam. Мы были под лейблом Def Jam, нас посадили вдвоем в фургон, и мы совершили чумовую поездку по городам, делая безумные покупки в магазинах, пожимая руки фанатам, много общаясь с ними... О чём вы, люди, сейчас не знаете, потому что у вас есть вся эта модная интернет-чушь, но на самом деле нам приходилось ездить и продавать наши пластинки, ходить по магазинам, пожимать руки фанатам и давать автографы… У нас было не так много торговых точек, так вот что привело нас туда: эта борьба, эта мотивация путешествовать, зная, что мы хотим большего. Там мы и создали нашу песню How High — прямо в дороге.

 

— Это и стало вдохновением для фильма How High?

 

— Ах да, позже все подметили, что мы много курим. Мы были как Чич и Чонг — они называли нас Чич и Чонг в мире рэпа…

 

— Мы слышали, что ходят слухи о How High-2. Действительно ли стоит ждать этот фильм?

 

— How High-2 реально находится в разработке. Я знаю, что вы, сволочи, слышите, как мы говорим это уже лет десять (смеется). Как-то моя мама подошла ко мне и сказала: «Молись о том, чего ты действительно хочешь». Я молился об этом и думаю, что Universal или, возможно, Focus купят наш фильм. Сейчас пишется сценарий, но мы пока немного не уверены в нем. Итак, вы знаете, как это происходит, существует и политический фактор — мы не буду делать и снимать это дерьмо, если оно не будет чертовски смешным. Я не хочу испортить отношение к нашему первому грёбанному фильму. Тогда мы оставим это лишь как легенду и сделаем что-нибудь новое. Но я не буду делать никакого банального дерьма, как они сделали это в одном проклятом фильме, я даже не буду его называть...

 

— Прямо сейчас вы, ребята, находитесь в туре по горе Кушмор. Было ли это название вдохновлено обложкой High Times с участием Snoop Dogg, B-Real, Redman и Method Man в июньском выпуске 2014 года?

 

— Абсо-е***но-лютно! Йоооооо! Я рад, что тоже являлся частью этого. Я помог собрать всех воедино. И, знаете, просто настала пора вновь собрать всех нас вместе. И с кем же лучше всего это делать, чем не с пионерами High Times, а?

 

— Вы также являетесь почетным членом клана Wu-Tang.

 

— Чёрт, самая безумный из всех участников — это RZA. Сидеть рядом с RZA всё равно, что разговаривать с кем-то из космоса, вообще не от мира сего.

 

— И вы, очевидно, были важным членом Def Squad.

 

— Я всё ещё важный член Def Squad. Это моя первая команда!

 

 

— Над чем вы сейчас работаете?

 

— Я выпускаю альбом Muddy Waters-2. Это то, чем я занят сейчас... Я возвращаю его к жизни, так как это второй альбом с таким названием... Я просто даю вам ощущение ритма 90-х. Знаешь, я люблю делать приятно нашему слуху и все такое… Никто не трахнет тебя в ухо так, как я могу трахнуть тебя в ухо своей музыкой.

 

— Что ты думаешь об экстрактах и увлечении концентратами?

 

— Это серьёзное дерьмо, чувак! Ты реально должен быть в этом чемпионом, чтобы заниматься этим весь день и ещё делать бизнес. Для меня это сложновато. Я пробовал курить их пару раз, прежде чем выйти на сцену. Я был на сцене и жёстко лажал, забывая текст. Но потом я заценил хороший чистый вакс из сативы, вот это реально кайф. Скажу честно, я бы не стал курить их регулярно, потому что сам процесс весьма долгий и сложный — сечёшь, о чём я? Сначала вы должны нагреть трубку, потом только аккуратно туда закинуть вакс, а затем тихонько курить... это немного усложняет процесс и требует времени. Я бы предпочел просто закрутить косяк и продолжать двигаться дальше. Это быстро!

 

— Какую лучшую травку ты когда-либо курил?

 

— Sour Diesel — один из моих любимых сортов, потому что он даёт мне хорошую мотивацию, он даёт мне силу и энергию. Мне нравится много работать: часто я нахожусь в студии, может быть, по 16 часов в день. Я прям некий студийный кролик, поэтому я не могу слишком много увлекаться индикой, особенно днём. Я не люблю быть вялым, мне нравится быть энергичным, мне нравится заниматься творчеством. А вот, например, с Blue Dream и некоторыми другими хорошими сативами вы будете иметь чистый разум и писать хорошие рифмы, при этом одновременно пылесосить, подметать и всё такое, писать рифмы… И это, как я считаю, круто! Это как кофеин — я не пью кофе и всё такое, поэтому я пользуюсь сативой. А потом, может быть, где-то ближе к ночи я съем хорошее мощное печенье или что-то в этом роде. Мне ещё нравится этот Gelato. Ох уж этот новый Gelato… Ооо, Господи…

 

 

— Что нового вы узнали об индустрии каннабиса за все эти годы?

 

— Что я здесь не ради денег. И тебе хорошо известно это…

 

Я был на канале TMZ, и я уже забыл, кто у меня брал тогда интервью... Короче, они спрашивали меня и рассказывали о людях, которые преуспели в создании канна-ферм и инвестировали в них, и типа почему я ещё не сделал этого, почему я не заработал деньги на этом растении, которое я продвигаю уже так много лет? Во-первых, я в этом дерьме за благое дело, за знания и за то, чтобы действительно помогать людям. И об этом, кстати, я им тоже сказал! Они пытались надавить на меня, но я стоял на своем.

 

Потом моя мама позвонила мне, и она такая: «Знаешь что? Мне нравится, как ты стоял на своем. Я знаю, что твоя чёрная задница курит ганжу все эти годы, и я пыталась заставить тебя бросить курить, но теперь я понимаю, о чём идет речь, из того интервью, что ты действительно серьёзно относишься к помощи этим людям. И они пытались достать тебя из твоей проклятой зоны комфорта, но ты оставался самим собой, ты молодец».

 

И вот где я нахожусь — я хочу помогать людям. Я рад, что это помогает людям. Я рад, что людям нравится это растение, о котором мы говорим уже много лет. Я рад, что вы в High Times получаете знания и правильное понимание того, что это за растение, — и дело не только в развлечении. Я рад, что являюсь частью этого, и надеюсь, что вы поможете легализовать это растение во всех 50 штатах нашей страны. Давайте поможем вашему сообществу и давайте поможем вашему штату гровить, обучать этому людей и затем вкладывать эти деньги обратно в ваш штат.

 

— Вы прямо великий посланник каннабиса, ведь ради этого растения, каждый раз когда вы выступаете, вы всегда выкладываетесь на все 100 процентов.

 

— Даже на инвалидном кресле я всё равно буду вместе с High Times. К черту все... йес, сэр!

 

Источник: High Times

 

Перевод: Terpen

 

Материал подготовлен при поддержке надёжного сидшопа RastaRasha

 

 

Ещё почитать:

Гранд-дама мира каннабиса Интервью с Cheech Marin Forbes: как актер Сет Роген развивает свой бренд марихуаны в США

 

«Я думаю, — сказал Норман Мейлер в 1962 году, когда был опубликован «Голый завтрак», — что Уильям Берроуз — единственный из ныне живущих американских романистов, который может быть одержим гением». Берроуз был наркоманом в течение 16 лет, до того момента, как принял лекарство «Апоморфин» в Лондоне, в 1956 году. С тех пор он не употреблял наркотики и стал главной новаторской силой и литературным лидером, создавая не только устаканенные метафоры, но и целые поколения людей выросших на его книгах, но с собственным разумом. Он является одним из гигантов нашего времени, наряду с Диланом, Ленноном, Джаггером, Уорхолом и другими.

 

Великие перспективы первых книг и ранних экспериментов Берроуза казались ему испорченными, как он объяснил это в наших недавних беседах, потому что у него закончились исходные материалы. Это важно знать, если вы хотите понять карьеру писателя, и я думаю, что в это стоит углубиться, потому что Уильям Сьюард Берроуз (чей дед изобрел счетную машину Берроуза, сейчас мы называем её калькулятором) — человек, которого особенно стоит попытаться понять.

 

После грандиозного триумфа «Голого завтрака» Берроуза критиковали за то, что он писал книги, которые были слишком недоступны читателю или просто плохи. Но он писал и весьма хорошие книги, которые были очень популярны, например, романы «Дикие мальчики» и «Нарколыга». В своей попытке вырваться вперед Берроуз чрезмерно экспериментировал со стилем и в результате не просто зашёл слишком далеко, но и потерял контакт с большой частью своей аудитории. Также он признаёт, что часть опубликованного должна была остаться лишь в его записных книжках.  

 

 

Но Берроуз пережил это. Он снова начал набирать обороты, когда вернулся в Штаты в 1973 году. После 25 лет заключения он был выпущен под залог и заново открыл для себя свою молодую и растущую американскую аудиторию. С тех пор он только набирал силу, проводя серию публичных чтений по всей стране, читал лекции, преподавал в разных колледжах и постоянно писал. Его недавно завершенный роман «Города красной ночи» (детектив, который должен выйти в свет в ближайшее время) подаёт большие надежды.

 

Одним из наиболее необычных аспектов карьеры Берроуза как писателя является то, что он не начал писать, пока ему не исполнилось 34. Всегда интересно догадываться, что же дало волю словесному запасу автора. В случае Берроуза это вполне могло быть случайной стрельбой в 1949 году в Мексике, обернувшейся смертью его гражданской жены Джоан Воллмер. В тот ужасный день он пришел в себя, когда плакал на улице. Вернувшись домой, он начал пить и внезапно сказал жене, что «пришло время для нашего выступления Вильгельма Телля». 38-й калибр дал осечку. Ослепляющая вспышка — и его жена мертва.

 

После этого случая Берроуз начал постоянно писать. Его записки, которые позже превратились в «Голый завтрак», были написаны в захудалых отелях и барах по всей Южной Америке и, наконец, собраны в книгу в Копенгагене, Танжере, Венеции и Париже.  

 

«С 13 лет я читал книги по фармакологии и медицине. Однако больные люди действуют мне на нервы».

 

Берроуз сочинил свои тексты на основе своих ранних опытов, некоторые из которых прямо связаны с «Нарколыгой». Между тем, когда Берроуз был наркоманом, он работал крысоловом, барменом и даже частным детективом. Некоторый свет проливается на переулок, из которого он смотрел на свою жизнь, после инцидента, о котором он недавно рассказал: «Я помню, как пытался попасть в «21» [эксклюзивный ресторан на Манхэттене, предназначенный для кинозвезд и богачей] в качестве частного детектива, чтобы вызвать в суд какого-то гражданина, и найти способ обойти охрану на входе».

 

«В детстве я хотел быть писателем, потому что писатели всегда были богатыми и знаменитыми». Его любимые авторы — Грэм Грин, Ричард Хьюз, Джозеф Конрад, Раймонд Чандлер. «Они бездельничали в Сингапуре и Рангуне, курили опиум в жёлтых шёлковых костюмах. В Мэйфэре они нюхали кокаин. Ещё они пробирались в запретные места с верными друзьями, а там курили гашиш».

 

Детство Берроуза прошло в Сент-Луисе. Позже он описал как это «злокачественное матриархальное общество». Семья из четырех человек, в которой была гувернантка-англичанка.

 

«Моё первое литературное эссе называлось «Автобиография волка». Люди смеялись и говорили: «Вы, должно быть, имеете в виду биографию волка». Нет, я имел в виду автобиографию волка и до сих пор так думаю. Было что-то ещё под названием «Карл Крэнбери в Египте», который так и не вышел в свет… «Карл Крэнбери» застрял там, на жёлтой линованной бумаге… Тогда я также написал вестерны, рассказы о гангстерах и доме с привидениями. Я был совершенно уверен, что хочу стать писателем».

 

С 12 до 15 лет Берроуз посещал школу Джона Берроуза. В 15 лет из-за состояния здоровья его отправили в школу-ранчо Лос-Аламос. «У меня возникла романтическая привязанность к одному из мальчиков из Лос-Аламоса, и я вел дневник этого романа, который затем оставил в школе перед отъездом домой... Даже сейчас я краснею, когда вспоминаю его содержание. Во время пасхальных каникул второго года обучения я уговорил свою семью разрешить мне остаться в Сент-Луисе, поэтому мои вещи были упакованы и отправлены мне из школы. Я сильно переживал, представляя, как мои одноклассники читают это вслух друг другу. Когда коробка с вещами наконец прибыла ко мне, я с безумным волнением открыл её и вытаскивал оттуда всё, пока не нашел дневник и не уничтожил его, даже не взглянув на те ужасные страницы».

 

После Берроуз поступил в Гарвард, где изучал английскую литературу, живя сначала в Адамс-хаусе, а затем в Клеверли-холле. В детстве его волосы были светлыми. Сейчас Уильяму Берроузу 64 года (на момент интервью).  

 

High Times: В своем новом романе «Города красной ночи» вы пишете о покидании сознанием тела. Это что, происходит на самом деле?

Берроуз: Я убежден, что вся книга о клонировании была сплошным обманом, но это вполне возможно. И нет никаких сомнений в том, что то, что вы называете своим «я», имеет определенное место в нашем мозгу, и если они могут его пересадить, они могут пересадить и ваше «я». Фактически, то, над чем работают эти трансплантологи, — это трансплантация мозга. 

 

High Times: Был ли у вас когда-нибудь опыт выхода из тела?

 

Берроуз: А у кого не было?

 

High Times: Я не совсем понимаю, что это такое.

 

Берроуз: Я покажу тебе прямо сейчас. Вот где вы остановились?

 

High Times: В отеле Lazy L.

 

Берроуз: Как выглядит ваша комната?

 

High Times: Стандартная двуспальная кровать, коврик цвета ржавчины и...

 

Берроуз: Вы прямо сейчас переживаете такой опыт. Прямо сейчас ты находишься там. 

 

High Times: Да, я будто стоял прямо посреди комнаты и осматривался, но в своей памяти. 

 

Берроуз: Это круто, не правда ли? Но и сны, конечно, тоже прекрасны...

 

High Times: Вы когда-нибудь мечтали быть кем-то другим?

 

Берроуз: Часто. Как-то раз я посмотрел в зеркало, и обнаружил, что я черный. Посмотрел на свои руки, но они все ещё были белыми. Это обычное дело. Чаще всего это кто-то, кого я не знаю. Я смотрю на своё лицо, и оно совсем другое, и не только мое лицо, но и мои мысли. Я оказался посреди чьей-то идентичности, но мне почти всегда комфортнее быть тем человеком, которым я стал.

 

High Times: В чем ваша самая большая сила и слабость?

 

Берроуз: Моя самая большая сила — это способность противостоять самому себе, независимо от того, насколько это тяжко и неприятно. Моя самая большая слабость в том, что я этого не делаю. Я знаю, что это загадочно, но на самом деле это своего рода общая формула для всех нас.

 

High Times: Вы помните, как впервые покурили марихуану?

 

Берроуз: До 1937 года не существовало федерального закона о запрете марихуаны. Раньше её можно было купить в магазинах. Фиолетовая травка «Лучшее, что я когда-либо курил...» — сказал мне парень. Я купил немного и выкурил всё в одиночестве, в своей комнате. Мне тогда было 18 лет. Это произвело потрясающий эффект.  

 

High Times: Как ты потерял палец?

 

Берроуз: А... э... взрыв. Потрепал мне всю руку. Видите ли, я почти потерял всю руку, но мне делал операцию очень хороший хирург, и он спас остальные пальцы. 

 

High Times: Это был взрыв пистолета?

 

Берроуз: Нет, нет, нет, это были, э... химические вещества! Хлорат калия и красный фосфор.

 

High Times: Что ты с ними делал?

 

Берроуз: Химические вещества! Мы дети! Мне было 14 лет, я всю жизнь интересовался лекарствами, медициной и болезнями, а фармакология всю жизнь была одним из моих любимых хобби. Фактически я год учился в Вене, но решил не продолжать, потому что это был слишком долгий период учебы для меня. И тогда я совсем не был уверен, что хочу заниматься именно медицинской практикой. Но меня всегда интересовали болезни и их симптомы, яды и лекарства. С 13 лет я читал книги по фармакологии и медицине. Однако больные люди действовали мне на нервы.

 

High Times: Я слышал, что в ближайшее время мы можем рассчитывать на гораздо большую продолжительность жизни.  

Берроуз: Об этом есть очень интересная книга Гордона Тейлора «Биологическая бомба замедленного действия». Он говорит, что существует возможность продлить жизнь до 200 лет, причём не через 100 лет в будущем, а уже через 10 или 15 лет. Тогда возникает вопрос: а что, если все проживут так долго? Куда мы их всех положим? У нас сейчас слишком много людей. Разумеется, любое избирательное распределение или посредничество, продлевающее жизнь, было бы очень трудным. По сути, это указывает на то, что наша скрипучая социальная система не может принять биологические открытия, которые встречаются на пути развития, и это одно из них. Мы также сможем повысить интеллект с помощью определённых лекарств. Но тогда кто будет получать эти лекарства, кто будет это решать? 

 

High Times: это приведет к гораздо более контролируемому обществу.

 

Берроуз: Я не думаю, что это вообще так. То, что сделал Лири, и я считаю его вполне обоснованным, состоит в том, что Вашингтон больше не центр силы, он больше не центр чего-либо, это пустышка. Он всё меньше и меньше влияет на то, что на самом деле происходит в стране. Нет необходимости кому-то контролировать всё это, потому что есть признаки того, что они этого не сделают. Предположим, я богатый человек, нанял группу ученых, и они открыли таблетку долголетия. Что ж, тогда я решаю, что с этим делать. Я могу раздать таблетки всем своим друзьям или ученым, которые их создали. Именно на это указывает Тейлор, что наше правительство не может принимать эти решения, поэтому им не придется их принимать. Они не будут отвечать. Правительство не может полностью монополизировать все научные открытия. Поэтому я думаю, что у нас не будет более контролируемого общества. Науку по своей природе очень трудно монополизировать, потому что, как только что-то известно, оно становится общеизвестным в научных кругах, и каждый может это делать.

 

High Times: Является ли героин наркотиком, который следует изучать и использовать?

 

Берроуз: По сути, нет разницы между героином и морфином. Героин сильнее по объему, а значит, и качественно сильнее. Боль, которую не облегчит никакое количество кодеина, можно облегчить с помощью морфина. Вероятно, существуют такие заболевания, как проказа глаза и рыбный яд, при которых можно накачать любое количество морфина, и это не принесет никакой пользы. А вот героин сможет справиться. Конечно, героин следует использовать в медицинских целях, и они думают о том, чтобы узаконить производство героина, потому что это лучшее обезболивающее, чем морфин, и менее тошнотворное. Бывают ситуации, когда тошнота от морфина может привести к летальному исходу после определенных операций. В таких случаях героин оказывается гораздо более полезным наркотиком, чем морфин. Кроме того, он гораздо полезнее при неизлечимых формах рака.

 

High Times: Что на самом деле вызывает рост употребления наркотиков молодежью?

 

Берроуз: Менее информированные СМИ имеют большое значение.

 

High Times: А что на самом деле произойдет?  

Берроуз: Они собираются легализовать марихуану, значит, рано или поздно они придут к какой-либо форме поддержки героина. Многие люди, связанные с обеспечением соблюдения законов о наркотиках, на самом деле думают, что бесполезно пытаться обеспечить соблюдение не имеющего законной силы закона и что это такой же провал, как и запрет. Это произведет потрясающие перемены. Это уничтожило бы весь чёрный рынок героина и полностью устранило бы необходимость в Управлении по борьбе с наркотиками.

 

High Times: Смогут ли они в будущем применять наркотики практически для чего угодно?

 

Берроуз: Они уже на этом пути. Очень скоро у них будет синтезированный эндорфин. Это опиат, вырабатываемый организмом, в 30 раз более сильный, чем морфин, который теперь извлекается из мозга животных, особенно верблюдов, у которых очень высокий болевой порог. Они обнаружили, что он действительно купирует острую боль и снимает симптомы, но это всё ещё ужасно дорого, 3000 долларов за одну дозу. Речь идет о положении, в котором был кортизон, когда он впервые появился. Очень дорого! Но это вопрос дополнительных исследований и синтеза, хотя им понадобится примерно пять лет, чтобы вывести эндорфин на рынок, потому что грёбаное FDA действительно мешает любым исследованиям. Он вполне может решить всю проблему зависимости, потому что, будучи естественным веществом тела, он, по-видимому, не вызывает привыкания.  

 

 

High Times: Писать под морфином сильно отличается от письма под марихуаной?

 

Берроуз: Это настолько разные вещи, насколько это возможно. Два препарата действуют в совершенно противоположных направлениях. Обезболивающее, такое как морфин, естественным образом снижает вашу осведомленность об окружающем и вообще обо всем, что происходит в вашем физическом теле. Когда вы принимаете морфин, у вас становится не такое богатое воображения. Ориентация становится фактической. Можно писать, можно делать всё что угодно, но я считаю, что морфин противопоказан для любого творчества. Подходит лишь для рутинной работы. На нём могут работать врачи и юристы, банковские кассиры, и он, возможно, хорош для написания новостных статей. Это не подходит для творческого письма, потому что притупляет ваше воображение.

 

High Times: Когда вы писали «Голый завтрак», вы сказали Джеку Керуаку, что, по-видимому, являетесь агентом какой-то другой планеты, и ещё не все сообщения были расшифрованы вами. Все ли ваши работы были отправлены с других планет, и ваша работа заключалась в их расшифровке?

 

Берроуз: Я думаю, это можно сказать про любого писателя. Лучшее, кажется, всегда исходит откуда-то... возможно и из недоминирующей части мозга. Есть очень интересная книга Джулиана Джейнса «Происхождение сознания и разрушение двухпалатного разума». Его теория состоит в том, что первые голоса были голосами галлюцинаций, что все были шизофрениками примерно до 800 г. до н.э. и имели лишь суперэго, но совсем не личное эго. Поэтому не было никакой ответственности. Всё изменилось во время великого хаоса, и тогда у нас появилась идея морали, ответственности, закона, а также интуиция. Если вы действительно знаете, что делать, вам не придётся спрашивать. Идея Джейнса заключалась в том, что первые люди всегда знали, что им делать. Им это приходило извне. Это не было фантастикой, потому что они действительно видели и слышали своих богов. Так что у них не было ничего, что мы называем «я». Наше «я» — это полностью иллюзорное понятие. У него есть пространство, в котором оно существует. У них не было этого пространства, не было никакого «я» или чего-либо, что ему соответствовало.

 

High Times: Виновата ли человеческая природа в этом...

 

Берроуз: Человеческая природа — еще один плод воображения.

 

High Times: Что я имею в виду, когда говорю о человеческой природе?  

 

Берроуз: Вы имеете в виду, что существует некий скрытый смысл, которым люди живут. Я вообще не думаю, что это правда. Огромный диапазон, в котором люди могут быть обусловлены, поставит под сомнение любую такую концепцию.

 

High Times: Во что вы верите?

 

Берроуз: Идея веры также бессмысленна. Что это значит: ну, например, я кое-чему верю. Хорошо, теперь у вас есть кто-то, кто слышит голоса и верит в них. Это не значит, что у них есть какая-то необходимая реальность. Вся ваша концепция нашего «я» — иллюзия. Нет такого понятия. У нас должно быть хоть что-то, называемое «я», прежде чем мы будем говорить о том, во что верит это «я».

 

High Times: кажется, существует невообразимое количество бессмысленных слов, загрязняющих наш язык.

 

Берроуз: Капитан говорит: «Корабль тонет». Люди говорят, что он пессимист. Он говорит: «Корабль будет плавать бесконечно». Он оптимист. Но на самом деле это не имеет ничего общего с тем, что происходит с протечкой и состоянием корабля. И пессимист, и оптимист — бессмысленные слова. Все абстрактные слова бессмысленны. Они объединят такие разрозненные политические явления, как нацистская Германия и экспансионистское милитаристское движение в высокоразвитой индустриальной стране, вместе с Южной Африкой и назовут их фашизмом. Южная Африка — просто белое меньшинство, которое пытается удержать то, что у них есть. Это совсем не одно и то же. Назвать обоих фашистами — все равно, что сказать, что нет разницы между наручными и настенными часами.

 

High Times: Какой была атмосфера в Нью-Йорке во время Второй мировой войны?

 

Берроуз: Здесь было полно униформы, и на любом бизнесе зарабатывались невероятные суммы денег. Вам просто нужно было запустить прачечную или что-то ещё, и вы могли бы заработать состояние, потому что все услуги были недоступны. Предприниматели уводили людей с улиц, чтобы заставить их работать на любой работе. Это было очень необычно.

 

High Times: Вы были в Вене в 37-м. Было ли ощущение, что всё это место вот-вот взорвется?

 

Берроуз: Они знали, что Гитлер идет на них.

 

High Times: Как люди отреагировали на Гитлера как на фигуру СМИ?

 

Берроуз: Многие люди в Америке были прогитлеровскими, и не только богатые. Мой дядя, Айви Ли, в конце 30-х годов был пиарщиком Гитлера в кампании «Делай бизнес с Германией». У него было много разговоров с Гитлером, и он однажды сказал: «Гитлер сказал мне: «Я ничего не имею против евреев». Старик Айви умер через четыре месяца после этого разговора... от опухоли мозга. Весь Йорквилл в Нью-Йорке был прогитлеровским, целые части Чикаго были прогитлеровскими.

 

High Times: Что же им могло нравиться в нем?

 

Берроуз: Он был лидером, у которого не были связаны руки. Нами правят люди, у которых «связаны руки». Они всегда говорят: «Ну, я бы хотел что-нибудь сделать с этим... но у меня связаны руки».

 

High Times: С точки зрения вашей жизни и работы в 40-е, 50-е и 60-е годы, удивлены ли вы нынешним состоянием Америки и американцев в целом?

 

Берроуз: Я бы сказал, что это самое простое место для жизни, какое только можно найти, и тут чертовски лучше, чем я ожидал. Казалось, что США должно было перерасти в репрессивное полицейское государство, но этого не произошло. Одним из важнейших поворотных моментов, несомненно, стал Уотергейт. Но что такое американцы? Здесь есть всё, от фермеров до физиков-атомщиков, и определенно нет единообразия в их мыслительных процессах. У них очень мало общего. На самом деле, у американцев, так сказать, меньше общего, чем у представителей любой другой национальности. Между сельской и городской средой существует огромная разница. Существует так много групповых и профессиональных различий у населения.

 

High Times: Вы за государственное, а не за национальное правительство?

 

Берроуз: От федерального правительства не поступало ничего, кроме проблем и расходов. Запреты и вся эта чушь пытаться контролировать наркотики. Федеральное управление по лекарственным средствам в целом мешает любым исследованиям. Им понадобится пять лет, чтобы вывести этот эндорфин на рынок из-за долбанного FDA. И ещё они работают рука об руку с крупными фармацевтическими компаниями. Они на самом деле некие полицейские среди крупных фармацевтических компаний. Так что чем меньше вмешательства со стороны федеральной бюрократии, тем лучше. А также они принимают законы, которые затрагивают штаты, у которых проблемы совершенно иные, чем у восточного побережья, но ведь им должна быть предоставлена свобода действий для решения своих собственных проблем.

 

High Times: Большая часть ваших работ резко осуждает планету в целом. Что вы думаете по этому поводу?

 

Берроуз: Что касается всего цикла перенаселения и загрязнения, создается вопиющее и отвратительное ощущение того, что делается всё очень неадекватно, и это только лишь одна проблема. Также есть распространение ядерного оружия, что также является проблемой загрязнения всей планеты. Проблема всей экономической системы, когда нужно всё больше и больше, чтобы покупать всё меньше и меньше. И это общемировая проблема, которая вовсе не ограничивается западной культурой. Другой вопрос, есть ли способ решить эти проблемы. Честно говоря, я сомневаюсь, что многое будет сделано для этого. Загрязнение продолжается уже весьма долгое время, но знаете, иногда внезапно наступает момент, когда вы достигаете насыщения. Что касается любой возможной надежды или решения, я согласен с Тимоти Лири — единственные возможности находятся в космосе. В недавнем разговоре о космических станциях он сказал: «Когда место заполняется до такой степени, как Земля, это признак того, что народ успешен и пора покорять новые земли». Итак, он сказал — подумайте! — об этих космических станциях. У нас будет таблетка долголетия, чтобы вы могли прожить 500, 600, 700 лет. Так что он предлагает, как мне кажется, две самые важные вещи — бессмертие и космос. Он также указывает, что настоящие космические программы будут разрабатываться частными инвесторами, что станет одним из лучших вложений для частного капитала, делающего что-то действительно радикальное с деньгами. Кажется, это уже возможно в рамках современных технологий. Они поддержали бы довольно небольшие группы людей, и, очевидно, можно было бы выбрать планету, так что там было место для бисексуальных вегетарианцев и Аниты Брайант!

 

High Times: Но похоже, что на космос тратят лишь ограниченное количество денег.

 

Берроуз: Мы очень близки к тому моменту, когда деньги в любом случае не будут ничего значить. Они кричат: «А сколько же это будет стоить?» Это действительно совершенно бессмысленная концепция. Деньги всё меньше и меньше определяют нашу реальность. Понимаете, вся эта идея, например: формула — убить богатых людей и забрать их деньги. Ну, ты убиваешь богатых людей и начинаешь забирать их деньги, а у тебя столько бумаги, которая уже ничего не значит. Деньги не являются постоянным фактором, это просто процесс, полностью зависящий от признания их существования. Мы уже видим ситуации без денег, и я думаю, что мы всё ближе и ближе к этому подходим. Что касается коммунизма, это чисто относительная формулировка, выросшая из капитализма. Другими словами, он вообще не является независимым новым, и по этой причине он менее гибкий и имеет меньший потенциал выживания. Дни невмешательства капитализма полностью мертвы, и предположения коммунизма XIX века также мертвы, потому что они основывались на капитализме невмешательства. Хотя в капиталистических странах от него почти не осталось и следа, коммунизм всё ещё связан с чем-то, что умерло более ста лет назад. И современные коммунисты цепляются за эти устаревшие концепции, отказываясь признать противоречия и неудачи всей марксистской системы. Коммунизм не знает перемен. Капитализм гибок, и он всё время меняется, причем бесконечно. Коммунисты, видимо, до сих пор утверждают, что они не меняются, они следуют тем же марксистским принципам. У нас нет никаких принципов. Это наше преимущество.

 

High Times: Считаете ли вы, что много разговоров, которые ведутся в газетах, на телевидении и в повседневной жизни, совершенно бессмысленны?

 

Берроуз: Совершенно верно, потому что они всегда используют лишь общие слова. Нет такой сущности, как люди. Нет такой сущности, как американцы, нет такой сущности, как «большинство людей». Это лишь общие сведения. Все общие слова просто бессмысленны. Вы должны привязать это к конкретному человеку, выполняющему определенное действие в определенное время и в определенном месте. «Люди говорят...», «Люди верят...», «В соответствии с общепринятым мнением врачей...». Ну, как только вы это услышите, вы поймете, что этот человек не может определить, о ком он говорит, и вы знаете, что слушаете бессмысленные заявления. Медицинское мнение сводилось к тому, что марихуана сводила людей с ума. Что ж, мы прижали Анслингера и попросили доказательства. Все, что он смог придумать, — это один индийский врач, который заявил, что считает использование марихуаны основанием для заключения в психиатрическую лечебницу. Таким образом, было доказано, что марихуана сводит людей с ума. Всегда следует бросать вызов общественности. Начальник полиции Лос-Анджелеса, Дэвис, написал свою колонку о порнографии. Он говорит: «Исследования показали, что порнография приводит к экономической катастрофе». Хоть кто то спросил: «Кто изучает? Где исследования?».

 

High Times: Почему текст всё ещё остается позади живописи?

 

Берроуз: Не было изобретения, которое заставляло бы писателей двигаться, как и фотография, которая заставляла бы художников двигаться. Сто лет назад они рисовали коров в траве — репрезентативная картина — и она выглядит точно так же, как коровы в траве. Что ж, фотография могла бы сделать это лучше. Одно из изобретений, которое определенно исключает какой-либо вид письма, — это магнитофон, который может записывать субвокальную речь, так называемый поток сознания. В письменной форме мы всегда интерпретируем то, что думают люди. Ну, я имею в виду, что это просто моё приблизительное предположение. Предположим, у меня есть машина, с помощью которой я могу записывать субвокальную речь. Если бы я действительно мог записывать то, что кто-то думает, мне не нужно было бы интерпретировать это.

 

High Times: Как будет работать эта машина?

 

Берроуз: Мы знаем, что субвокальная речь включает в себя фактическое движение голосовых связок, так что это просто вопрос чувствительности. Есть шум, связанный с субвокальной речью, но мы не можем его уловить. Возможно, можно это сделать в рамках современных технологий, но пока этого не сделано.

 

High Times: Люди усваивают и повторяют слова рок-песен, что делает их очень эффективными. Как вы думаете, печатное слово может стать более эффективным средством коммуникации, чем оно есть, потому что люди не тратят время на чтение отрывков из книг в своей голове?

 

Берроуз: Да, это так.

 

High Times: Ну, не много людей.  

Берроуз: Многие из них не знают, откуда взялось то, что у них в головах. Многое из книг.

 

High Times: Однако слова в сопровождении музыки, как правило, имеют больший эффект.

 

Берроуз: Это соответствует теории двухпалатного мозга. Если вам удастся добраться до недоминантной части мозга, значит, всё готово. Вот откуда берутся песни, которые играют в вашей голове, в правом полушарии мозга. Как ни странно, самое интересное в этой книге — это все клинические данные Джейнса о людях, у которых были разрушены различные области мозга. Недоминантная часть мозга может петь, но не может говорить. Вы можете сказать таким людям: «Хорошо, если не можете сказать, спойте».

 

High Times: Был ли Керуак самым близким другом и писателем твоего поколения? 

 

Берроуз: Джек предложил название «Голый завтрак», и он призвал меня писать, когда мне это было неинтересно. Вот оно. Но стилистически или в плане влияния, я совсем не чувствую себя с ним близким. Если бы я упомянул двух писателей, которые оказали самое непосредственное влияние на моё творчество, это были бы Джозеф Конрад и Дентон Уэлч, а не Керуак.

 

High Times: Был ли у Керуака хороший жизненный опыт, чтобы он мог о нём написать?  

Берроуз: Я бы сказал, что он был там как писатель, а не как мастер механик или кем бы он ни был. Он сказал: «Я шпион в чьем-то теле. Я здесь не тот, каким должен быть».

 

High Times: Это то, что в конечном итоге сделало его несчастным?  

Берроуз: Вовсе нет. Это верно для всех художников. Вы здесь не как газетный репортёр, врач или полицейский, вы здесь как писатель.

 

High Times: Казалось, он потерял контакт с людьми, так он и закончил...   

Берроуз: Все писатели теряют контакт. Я бы не сказал, что он был особенно несчастен. У него были проблемы с алкоголем. Это и убило его.

 

High Times: Когда вы в последний раз видели его?  

Берроуз: В 1968. Я был на съезде в Чикаго, и Esquire предоставил в мое распоряжение комнату в отеле Delmonico, чтобы написать рассказ. Затем Керуак пришел навестить меня, и он жил в то время в Лоуэлле, и у него были эти старшие зятья, один из которых держал винный магазин, и они возили его повсюду. Ему было очень тяжело, потому что он снял другую комнату в отеле и остался ночевать, заказывал бутылки виски и пил в ресторане.

 

High Times: Вы много говорили?

 

Берроуз: Ну, у него тяжёлая работа. Это было, когда он пошел на шоу Бакли, и я сказал ему: «Нет, Джек, не ходи, ты не в состоянии идти». Но он ушел той же ночью. Я сказал: «Я даже не пойду». Аллен Гинзберг ушел. И все они уехали на следующий день. Это был последний раз, когда я его видел. Год спустя он умер. Цирроз, массивное кровотечение. Вы когда-нибудь слышали о писателе по имени Дентон Уэлч?

 

High Times: Кто это был?

 

Берроуз: Ну, он был своего рода оригинальным панком, и его отец называл его Панки. Он ехал на велосипеде, когда ему было 20, и какая-то полная п***да ударила его и искалечила на всю оставшуюся жизнь. Он умер в 1948 году в возрасте 33 лет, написав четыре прекрасные книги. Он был великим писателем, очень ценным. В заключение я хотел бы порекомендовать одну книгу читателям High Times. Это книга «Молодость — это удовольствие» от Дентона Уэлча. Куда ты сейчас едешь?

 

High Times: В «21».

 

Берроуз: «21» еще существует?

 

High Times: он не только существует, но и невероятно или нет, в нём есть лучший в мире стейк-тартар по-сенегальски. Вещь, которую вы не сможете забыть.

 

Берроуз: Я бы предпочел сесть в такси и попросить их прислать мне обед. Ужин в «21» весьма дорогой. Меня туда никогда не приглашали…

 

Ещё почитать:

Легенды High Times: Чарльз Буковски Легенды High Times: Эд Розенталь Гранд-дама мира каннабиса Интервью с создателем RAW Сеть Шарлотты: История происхождения КБД  

 

 

В 2005 году Джон основал компанию RAW, которая производит полностью натуральную бумагу для самокруток. Под его руководством бренд RAW стал узнаваемым и востребованным во всём мире. В этом эксклюзивном интервью для журнала High Times, опубликованном в апреле 2019 года, он рассказал о секрете своего успеха, важности инноваций в предпринимательстве и о благотворительной деятельности, ставшей его главной страстью.

— Большинство людей знают Raw Papers — это и моя любимая бумага для самокруток. Она уже стала частью жизни многих людей.

 

— Спасибо.

 

— Нам интересно, что было до того, как вы основали компанию? Верните нас в то время. Как вы попали в индустрию?

 

— Хорошо, я расскажу вам сверхкороткую версию этой истории, потому что вы не дадите мне несколько часов, чтобы рассказать все подробно. Но я бы это сделал!

 

Для меня всё началось, когда я был ребенком здесь, в Нью-Йорке, и мой отец проделывал волшебный трюк с бумагой для самокруток. Это был единственный магический трюк, который он знал, и он заставил меня полюбить эти бумажки. Они стали для меня истинным и страстным увлечением. Я стал их коллекционировать. Всё, чем я действительно хотел заниматься, — это скручивать бумагу. Я любил эти бумажки. Думаю, в то время у меня была самая большая коллекция в мире. Это было моё хобби. Это была моя страсть.

 

Поэтому, когда я учился в колледже, я собрал достаточно денег, чтобы открыть свой крошечный магазинчик в Гейнсвилле, штат Флорида, где я начал общаться с другими коллекционерами, чтобы привозить разные классные бумажки из Европы, в общем, много старого и классного дерьма. Это и привело меня в настоящую индустрию, где я уже импортирую бумаги в Америку и продаю их. А потом у меня появилась идея Raw: я был в своем магазине и привозил почти всё, что кто-нибудь просил привезти. Один чувак попросил меня притащить ему натуральных сигарет, и в то время это было большим делом, ведь это был 1993-й. Он сказал: «Боже мой, ты должен достать их, они потрясающие! Вы просто должны привести их!». Поэтому я ответил: «Конечно». Я привез их ему, он входит, открывает дверь и дает мне покурить. И он вытаскивает их, а я уже на тот момент очень много знал про бумагу. Ну и вот, я стою и ожидаю, что они будут натурального коричневого цвета (ведь табак коричневый). Я ожидаю, что это будет такая красивая вещь, потому что он говорил мне: «Они натуральные!». А он вытаскивает сигарету, и она выглядит как обычный грёбаный Мальборо. Я был так разочарован. Именно тогда я понял, что вся бумага, по сути, была белая. Почему это было так? Почему мы до сих пор творим это дерьмо? Это и привело меня к Raw.

 

— Вы ведь говорите об отбеливателе? То есть бумага отбеливается настоящим отбеливателем?

 

— Некоторые виды бумаги отбеливаются настоящим отбеливателем. Часто, когда вы видите белую бумагу, вы видите меловую пыль, как в школьные времена. Крупнейшие бумажные компании добавляют мел в свою бумагу. Он даёт вам то, что мы называем фиктивным белым пеплом: когда бумага сгорает, вы видите белый пепел и думаете: «Боже мой, это же очень хорошее качество стаффа!». Но вы не понимаете, что буквально курите меловую пыль.

 

Теперь вы знаете, что это, скорее всего, повлияет на вкус и другие аспекты. Но если вы такой же любитель всего чистого и натурального, как я, то последнее, чем вы хотите заниматься — это курить меловую пыль. Они делают это даже с коричневой бумагой. Они буквально берут старую бумагу, и, может быть, она немного отличается, но в ней всё ещё есть мел, а затем они добавляют этот коричневый краситель. Это называется «аммиачная карамель», аммиачно-коричневый краситель. Они добавляют его, чтобы сделать бумагу более коричневой! Они не думают о том, что вы сможете почувствовать вкус мела. Они даже не ждут, что вы это осознаете, ну а вы-то всё понимаете, потому что ощущаете «это» на вкус!

 

— Итак, у вас был свой магазин, и вы поняли, что на рынке не хватает натуральной бумаги, и это привело к появлению Raw Papers?

 

— По сути да. Я курю. Я много курю. У меня всегда есть покурить. И вы наверняка знаете, каково это, когда вы курите в компании. Вы сидите с друзьями и придумываете всякие чертовски изумительные идеи, и, кстати, Raw был одной из таких идей. Я не знал, хватит ли у меня когда-нибудь средств, чтобы на самом деле это осуществить, но я мечтал об этом, начиная с 1993-го года.

 

— Я помню, как впервые увидел пачку твоих бумаг, я тогда немного скептически относился к любому новому продукту. Но потом попробовал и понял, что они крутые, это что-то совсем другое и новое. Смена старым бумажкам. Это было ещё до того, как началось повальное увлечение прозрачной бумагой...

 

— О Боже!

 

— Я всегда был против этого. Однако у меня было несколько друзей, которые пошли этим путем. Ну, а теперь у вас в амбасадорах есть все эти знаменитости, Виз Халифа и 2 Чейнз...

 

— Да, они мои приятели.

 

 

— Все они на Raw. Особенно запомнился Curren$y. Он был одним из первых рэперов, которые сказали: «Эй, я курю бумажки вместо бланта». Он чуть ли не стыдил своих друзей, которые курили бланты.

 

— Да, потому что, когда ты куришь блант, ты не прочувствуешь вкуса всех терпенов, чувак. У вас просто нет шансов почувствовать вкус, его нет.

 

— Ну, и ты убиваешь себя табаком.

 

— Да, и ты в буквальном смысле убиваешь себя.

 

— Люди говорили мне: «О, я бросил курить сигареты», и затем они курят блант. Ну и я спрашивал: «Вы ведь знаете, что вы будете курить нефильтрованный табак?»

 

— О, не только это. Помните, что бланты и чистый табак не предназначены для полного вдыхания. Все знают, что сигары нельзя вдыхать...

 

— Да, именно поэтому у людей и возникает некое чувство головокружения. Но, знаешь, идея бланта заключалась в том, чтобы одного пака хватало на дольше. Так сказать, растянуть удовольствие.

 

— У меня тоже есть своя теория. Как тебе известно, я чертовски хорошо знаю эту культуру. Ведь я тоже часть этой культуры. Это началось, когда мы все курили действительно дерьмо. Но тогда и не было ничего другого, кроме действительно отвратного дерьма. Когда вы курите мусор, блант может стать отличным выходом, понимаете?

 

— Верно, но если вам нужен аромат...

 

— Да, мы идем другим путем. Вы видели мои последние новинки, такие как Raw Black. Все дело в том, чтобы вы смогли почувствовать вкус ещё лучше. Я имею в виду, что если вы курите что-то, что на вкус как дерьмо, блант — отличный способ, потому что он замаскирует этот аромат и вкус. Но если вы курите что-то восхитительное, вы действительно хотите получить от этого удовольствие. Вы же не хотите есть стейк с долбаным презервативом на языке, если вы понимаете, о чём я.

 

 

— Верно-верно. Но если говорить о стейке, вы ведь веган?

 

— Да.

 

— Вы стали веганом уже очень давно. А правда что у вас веганский Феррари?

 

— Да, правда. Все дое…вают меня по этому поводу.

 

— Это довольно лихо. Вообще нет кожи?

 

— Никаких продуктов животного происхождения в клее, никакой кожи в машине. Это задача была настоящей занозой в заднице. Но это очень красиво.

 

 

— Итак, очевидно, это и есть признак успеха вашего предпринимательства, которым вы так сильно увлечены. Но вы ещё больше увлечены благотворительностью, не так ли?

 

— Этот придурок, сидящий прямо перед тобой, вероятно, к настоящему времени спас примерно 25000 жизней. Представьте себе это. Этот гребаный чувак, который курит больше, чем кто-либо из читающих это, буквально так или иначе спас около 25000 других людей. Это уму непостижимо, что я вообще могу делать это дерьмо.

 

— Как такое возможно?

 

— Есть очень большая потребность в помощи в таких местах, как Эфиопия, Уганда и Конго, и различные программы питания, которые я реализовал на Филиппинах. Но мои самые большие заслуги приходятся на Эфиопию, потому что у меня там есть потрясающая бригада помощников. Не знаю даже, как это описать. Я называю это предпринимательской филантропией, мы ведем её почти как подразделение бизнеса, мы буквально стремимся к этому. Мы называем это CPL — стоимость жизни — что ужасно. Надеюсь, вам никогда в жизни не придется рассчитывать такое. Когда вы оцениваете, какие проекты выполнять, вы решаете, какова стоимость жизни, и вы рассчитываете на максимальную стоимость жизни, не глядя на религию, предпочтения или что-то ещё.

 

 

— Правильно. Вы говорите о самых бедных частях нашего мира.

 

— Да, вы смотрите на самых бедных из бедных. В апреле я был в Дире Дауа, Эфиопия, где вместе с коллективом Sisters of Mother Teresa мы только что установил прекрасную систему водоснабжения. У них там не было пресной воды, хорошей чистой воды. Мы внедрили эту удивительную систему для них. Это место, где так бедно и сурово, что мне там просто нельзя ночевать, ведь я там не местный...

 

Вы буквально копаете для них первые колодцы, которые когда-либо существовали в этих местах. Иногда они все-таки сами получают доступ к воде, но вода, которую они добывают, настолько низкого качества, что её нельзя пить ни в коем случае!

 

— Итак, дети умирают от этой воды.

 

— Да, дизентерия. Там есть любая болезнь, передающаяся через воду, которую вы только можете себе представить. С 4-летнего возраста они проводят весь день с утра до ночи, собирая воду и принося её в дом. У меня есть видео, где маленьких девочек учат носить воду, и они спотыкаются о камни и падают, а им всего по 4 года. У меня самого есть дочь. Да, это чертовски душераздирающее зрелище. Это стало моим проектом любви, в котором я подумал: «Мы останавливаем это прямо здесь и сейчас». И мы сделали это.

 

— Правильно. Почему больше предпринимателей не делают этого? Что останавливает людей?

 

— Это страх и недостаток любви. Раздача денег... Я раздал, не знаю, может быть, уже два миллиона баксов. Я точно не уверен, но что-то в этом роде... Для какого-то чувака раздавать такие грёбаные деньги чертовски страшно. Я мог бы использовать эти деньги, чтобы купить кучу дурацкого дерьма, или, может быть, эти деньги мне могли бы понадобится позже! И люди очень бояться этого. Однако я просто постоянно напоминаю себе, что пройдет не так много дней, когда я умру и буду похоронен в грёбаной земле, и я хочу, чтобы это стало легендарным с точки зрения «Этот ублюдок сделал так много чертовски хорошего. Он не просто брал, он и дал тоже, чувак». Это моя цель. Я работаю, а не притворяюсь, что я работаю!

 

— Но ведь и ты тоже живешь по-крупному?

 

— Да, конечно!

 

— Я имею в виду, я слежу за тобой в Instagram. Вы путешествуете первым классом, навещаете всех этих знаменитостей и всё такое, и у вас отличная жизнь.

 

— Я пытаюсь сделать и то, и другое сразу! Я пытаюсь прожить обе жизни одновременно.

 

— Я считаю это невероятным. И всё это возможно благодаря вашей работе в сфере бумажек для самокруток.

 

— Я понимаю это.

 

— Итак, вы просто постоянно думаете о том, как улучшить продукт для людей?

 

— Да. Это буквально то, что я делаю. Это действительно хороший способ выразиться.

 

 

— Что ж, расскажи мне ещё немного о Raw Papers. Многие люди считают, что это бумага как бумага. Что отличает Raw от других?

 

— Хорошо. Мы не будем слишком углубляться в науку о бумаге. Самая важная вещь — это то, что называется джоулями, когда вы пытаетесь сопоставить джоули, хранящиеся в бумаге, с вашим материалом. И поскольку в мире меняются материалы, мне пришлось изготавливать новую бумагу, чтобы соответствовать новым, невероятно высококачественным стандартам, которые есть у нас сейчас.

 

Если я смогу сделать тонкую бумагу и дать вам ровно столько накопленной энергии, чтобы заставить ваш косяк правильно гореть и передавать свою энергию вам, то я выполнил свою работу совершенно правильно. Если я сделаю бумагу слишком толстой, вы тоже не испытаете радости от своего стаффа. Вы не будете чувствовать его так хорошо, как это возможно. Если я сделаю бумагу слишком тонкой, у бумаги не останется плотности, чтобы ваш стафф протлел полностью.

 

Так что прямо сейчас Raw Black настолько тонкие, насколько это только возможно. На современном оборудовании вполне можно сделать намного тоньше. Мы могли бы, вероятно, сократить эту тонкость даже наполовину, но если вы закурите их, то вы их тут же возненавидите, потому что они не будет иметь нужной плотности для правильного сгорания вашего стаффа.

 

Наше сырье делается из растений. Итак, если вы решите сделать бумагу только из растений, как вы сможете контролировать сгорание? Как сделать его лучше, не добавляя безумных химикатов? Ну, вы наносите свой «водяной знак». Это отпечаток на бумаге, который наносится паровым прокатным колесом, чтобы контролировать тление и чтобы он горел именно так, как вы хотите. Вы также разрабатываете этот «водяной знак» с разными размерами, разными формами. Затем вы работаете и над другими вещами. Затем мы продолжаем и продолжаем в том же духе, пытаясь сделать так, чтобы, в конце концов, каждый мог испытать лучшую в мире бумагу для самокруток.

 

— Когда вы говорите о материалах животного происхождения, возможно, люди действительно не понимают, что многие из этих клеев на бумагах имеют животную основу, верно?

 

— Некоторые компании, по крайней мере в прошлом, использовали клеи животного происхождения. Это то, что я ненавидел, когда делал свои бумажки, особенно в 90-х, — то, что они требовали натурального клея, когда клей был сделан из...

 

— Копыта лошади и тому подобное.

 

— Да, всё в таком роде. И да, технически это естественно. Просто это не то, о чем мы думаем, когда думаем о натуральности продукта. Согласен?

 

— Правильно.

 

— Итак, да, Raw по сути, просто сделаны из древесного сока. Та-дам! Знаешь, люди такие: «В чём твой секрет?» Немного растений и немного древесного сока! Это действительно так просто.

 

— Что вы посоветуете предпринимателям?

 

— Мой совет им — по-настоящему извлекать максимум из того, что они делают. Меня воспитывали бабушка и дедушка. Я вырос на теории создания лучшей мышеловки, согласно которой вы получаете вознаграждение за создание лучшей мышеловки. И ваша цель — всегда делать лучшее из того, что когда-либо делалось. Это первый шаг. Я знаю, что в настоящее время вы должны продвигать товар на рынок и заниматься всем этим… Отлично, круто. Это второй шаг. Шаг первый — сначала сделать максимально возможно крутой продукт.

 

— Правильно, улучшите что-нибудь. А затем, если это удастся, улучшите мир...

 

— Да.

 

— Вы знаете, я думаю, что у людей есть общий цинизм, что каждый фонд — это налоговое убежище. Каждый раз, когда у кого-то появляется этот импульс, его мотивация не чиста. Но я имею в виду, очевидно, что у вас мотивация чистая...

 

— Ну нет. Я говорю, что тут не так чисто. Ты хочешь знать почему? Отчасти я это делаю потому, что от этого мне чертовски хорошо. Трудно чувствовать себя плохо, когда за плечами столько жизней. Если вы понимаете, о чём я.

 

— Вы напрямую спасаете жизни, и вам становится легче помогать людям.

 

— Да, каждый раз, когда мы делаем проект. И каждый раз, когда ты находишься там, и видишь проекты, и трогаешь людей, которым ты чертовски помог… Чувак... Честно говоря, я должен сказать тебе, что на свете тупо нет большего кайфа, хотя я в своей жизни употреблял много грёбаных наркотиков, чувак. Нет ничего более великого, чем это чувство!

 

— Невероятно! Что ж, от всех бумаг Raw, которые я употреблял за эти годы, мне стало легче. Но как обычный человек может участвовать в этом и помогать другим?

 

— Из-за всей той чуши, которая там творится, из-за того, что здесь так много чуши, лжи, мошенничества и всего остального, что вы можете себе представить, мы ни у кого не берем деньги. Мы действительно этого не делаем. Иногда я прошу друзей внести свой вклад, а иногда, если мне приходится подавать в суд на какого-то чувака, я делаю урегулирование иска таким: «Хорошо, ты должен заплатить 50 тысяч баксов в Wine to Water» [смеется]. Вы собираетесь спасти кучу жизней в Эфиопии вместе со мной, нравится вам это или нет! Я делаю такие вещи, но на самом деле мы никогда не берём деньги у посторонних.

 

Я больше всего хочу, чтобы люди делали то же самое. Я хочу, чтобы они подражали этому. Я хочу, чтобы они добились величайших успехов в грёбаном мире, особенно в том, чему они отдаются полностью. Итак, что бы вы ни делали, я просто хочу, чтобы вы делали это невероятно хорошо, добились грёбаного успеха, потому что мир нуждается в вас, а затем делились этим с другими.

 

Ещё почитать:

Интервью с Cheech Marin Интервью с Майком Тайсоном: Как он переписывает свою историю вместе с каннабисом Интервью с Борисом Йорданом: Русских в каннабизнесе больше чем кажется
  • Создать...